Сложите книги кострами,
Пляшите в их радостном свете,
Творите мерзость во храме, –
Вы во всем неповинны, как дети.
Валерий БРЮСОВ.
Свет. Пока еще – где–то за границей закрытых век. Всегда – где–то за пределами мира человеческого – на периферии, где одни мудрецы да безумцы. И нет разницы между ними.
Камера. Тесная коробка с проницаемыми стенами–стеклами. Миря – только через стекло. Иногда завидуешь бабочке по ту сторону стекла – в ее воле не замечать стен, она может залететь в твою камеру, пару мгновений погреться у догорающего очага твоего сердца и – улететь…
Мотор. Человечек внутри. Внутри человечка – его несчастный мозг, не отдыхающий даже во сне, не умеющий отдыхать. Щелк! Снимок готов. Поворот головы – череда снимков. День прошел – все в архив, давно превратившийся в свалку. А утром – снова: щелк–щелк–щелк…
***
Глаза открыты. Щелк. Утро. Снег. По снегу – люди. Щелк. Затяжка. Глоток кофе. Шаг. Шаг. Шаг. Затяжка. Шаг. Сжать стены – теперь площадь камеры минимальна – нужно идти. С какой легкостью предметы проходят сквозь стены…
Лестничная клетка. Дверь. Дверь. Дверь. Щелчок – в этот раз замка – вечная тяга человека закрывать – двери от чужих, глаза на несправедливость, уши от надоевших, себя – от всех… Ступень. Вторая. Третья. Дальше – автопилот. Снова дверь – подъезда. Открылась – щелчок. Закрылась – щелчок. Теперь – только мысли и скрип снега…
***
Сейчас рано темнеет. Обратная дорого – в электричке. Рядом – какой-то пьяный – лицо, которое и запоминать не хочется, потрепанная куртка и рыжая клочкастая шапка, – хриплым голосом спорит с хрупким юношей-одуванчиком в красной шапке. Достает бутылку "Трех семерок" и три пластиковых стаканчика. Смотрит на меня: Будешь?" Молча киваю. Разливает. Выпиваем. Дальше хриплый голос вещает о том, что любви нет, что "баба есть баба" и т.д. Одуванчик спорит, рассказывает о какой-то своей богине, а смотрю "на улицу сквозь грязную изморозь на стекле, постепенно согреваясь и задремывая…
… воздух в этом кабаке настолько кишит мухами, что стал похож на суп, стоящий передо мной. Здесь почти нечем дышать от дыма, перегара и веселья, разжигаемого группой то ли цыган, то ли евреев, беснующихся на сцене. В моей руке – грязная глиняная кружка, которой пристукиваю по липкому столу в такт музыке.
Кабак полон народу – все один к одному – обрюзгшие, хмельные, веселые. Почти с каждым – подруга под стать. И на моих коленях – тоже кто-то хрипло смеется, обвивая мою шею тяжелой рукой. Поворачиваю голову.
Когда-то она была прекрасна и невинна – что-то до сих пор нет-нет да и промелькнет – то в почти выцветших глазах, то в нетвердом движении головы. Волосы ее – раньше наверняка красивые и темные – теперь превратились в грязный парик обесцвеченных по конечной моде волос с отросшими корнями "своего" цвета, этакие лохмотья на голове.
Солист – рыжеватый детина с огромными усами и здоровенной серьгой в ухе – идет плясать по столам, и весь его оркестр – за ним. Моя подруга поворачивается ко мне, хохоча и показывая желтеющие зубы.
– Где мы? – спрашиваю, икая.
– А сам, значит, не видишь? – чокаясь с моей кружкой. – Скажи лучше, куда дальше?
Беру кружку и выпиваю. Горло дерет.
– Молчишь, значит? А вот я тебе скажу…
Детина перепрыгивает на наш стол, решив, видимо, допеть на нем, заигрывая с моей подругой:"… Виолетта, мадамочка моя…"
Она что-то шепчет мне на ухо, но слышу лишь залихвацкое: "А ну, подайте нам карету – вот эту – и мы поедем в…"
Меня будят. Пора выходить.